Двойной босс, пожалуйста
Часть 37 из 56 Информация о книге
Для доступа к библиотеке пройдите авторизацию
— Как прошла ваша неделя? — переключаюсь с навязчивых мыслей.
"Отдыхай, Лея, возьми по максимуму от этих двух дней. Будь хорошей матерью и дочерью" — как мантра на эти выходные.
— Ну, у Матвея снова появилась подружка в садике. Они поженятся, когда вырастут.
Я смеюсь в свой бокал, это уже четвертая "невеста" сына.
— А ещё он приватизировал ноутбук, так что не вини меня, если он вырастет блогером. Каким-то лешим он сам залез на Ютуб…
— Папа!
— Ну что? Я не могу смотреть за ним каждую минуту. Если ты не заметила, у меня помимо четырехлетнего ребенка еще два гектара в попечении.
— Прости, пап. Знаю, это не справедливо. Ты должен был жить в своё удовольствие, кататься по Европе и видеть внука по выходным и праздникам, как все нормальные дедушки.
— Да не, это для пердунов, — отмахивается он. — Я чувствую себя именно так, как должен, словно жизнь только начинается, понимаешь? Просто боюсь, что совсем скоро Матвею станет недостаточно мамы "выходного дня". Он задает много вопросов, ты же понимаешь и уже все анализирует и делает выводы. Ты можешь упустить момент его взросления.
— Я делаю это ради него.
— Не надо себя обманывать, одуванчик. Ты делаешь это ради себя, — вкрадчиво, но без укора говорит отец.
Между нами повисает тяжелое молчание. Оно ложится грузом мне на лопатки, сгибая напором вины. Да, я часто убеждаю себя, что Матвей должен жить в мире, где всем воздается по заслугам, где есть справедливость, и хорошим людям положен хэппи энд. Но в реальности все банально — я не могу быть счастлива, пока не закрою этот долбаный гештальт.
— Это так плохо? — я кручу высокий бокал за ножку, не сводя взгляда с розового напитка, перекатывающегося по стеклу.
— Я не знаю, дочь. Я бы предпочел, чтобы ты просто жила и радовалась тому, что у тебя есть: талантливому ребенку, добряку отцу и свежей клубнике круглый год, — папа смеется, и в уголках его глаз собираются глубокие морщинки. — Помнишь, ты в детстве все время кричала: обожаю клубнику! Ела бы ее каждый день! Устраивала мне забастовку зимой, отказываясь есть суп, пока я не достану ягод. Ты ещё посмотрела мультик "Двенадцать месяцев", и на мой закономерный вопрос "где я ее достану" смешно вскидывала бровки и говорила: "Так надо тебе в лес пойти и у лета попросить!"
— Нет, не помню, — смеюсь я. — Но я и сейчас ем ее с удовольствием, ты же знаешь. Спасибо, что осуществил мою детскую мечту.
Я беру отца за шершавую ладонь и легонько ее сжимаю.
— Ты очень многое для меня сделал.
— Не достаточно, — поджимает он губы. — Я хочу, чтобы моя дочь снова улыбалась. Но не так, как научили тебя в той бизнес-школе, из которой ты вышла Алисой. А как прежняя Лея.
— Ее уже нет, пап. Я очень старалась сохранить её в себе, но не смогла, не удержала. Ее убило все то, что произошло тогда, — к глазам подкатывают слезы. Снова жалость к себе, а я думала — прошло.
— Надо было убить его, — папа сжимает ладонь в кулак и гневно смотрит на него. — Ты не должна это расхлебывать. Я — должен был. Ещё тогда. Взять дробовик и размозжить его голову.
— У тебя нет дробовика, — усмехаюсь я. Этот разговор у нас не впервой.
— Значит, купить дробовик. Подстеречь возле работы и… — он подносит руки к голове и изображает взрыв. В театральности отцу не откажешь.
— Его ждёт кое-что похуже мозгов на асфальте, пап. Поверь.
Я допиваю последний глоток вина и встаю.
— Звонил Серёгин, — внезапно говорит отец, и я застываю возле стола. Давно не слышно было старого папиного приятеля. — Пригласил на юбилей в субботу. Я думаю съездить.
— А Матвей?
— Возьму его с собой. Он давно напрашивается к тебе, для него это будет целое приключение. Как думаешь?
— Не знаю, — потираю лоб, оценивая все сопутствующие риски от пребывания моего сына в столице. — Подумаю завтра, скажу тебе. Спокойной ночи, пап.
— Сладких снов, одуванчик.
Я по-прежнему дергаюсь от этого ласкового прозвища. Столько раз просила отца не называть себя так, кричала и даже плакала, когда у него вырывалось, и постепенно он забыл это обращение. И вот опять. Спустя столько лет, как эхо, как напоминание, как призыв не сдаваться.
Холодная дрожь по спине лишь распаляет мою решимость. Скоро. Скоро. Совсем скоро.
Глава 39. Александр
Машину немного ведет на мокрой дороге. Стараюсь сосредоточиться на серой извилистой полосе, а не гнаться за локомотивом тягучих мыслей. Сбрасываю скорость при очередном знаке "населенный пункт", чтоб не нарваться на штрафы, которые я всегда забываю оплатить, и включаю радио.
Словно насмешка судьбы, на первой станции звучит сплошная раздражающая болтовня. Переключаю волну в надежде на легкий релакс, но судьба или программа вещания выходного дня категорически против. На очередном шедевре отечественного производства уши начинает кровоточить, и я раздраженно вырубаю магнитолу.
Салон вновь наполняется приглушенным звуком трения шин о дорожное покрытие и проносящихся по встречке автомобилей. Нервно стучу пальцами по рулю от невыносимости этих минут. До пункта назначения всего ничего, но творящийся в душе хаос не дает расслабиться и вдохнуть полной грудью. Легкие сжимает в тиски — не продохнуть. Голова скована обручем горячей боли, тянущейся от затылка к вискам.
Смотрю на горизонт — темно-серый, тяжёлый — и вновь погружаюсь в невеселые думы. Черные пятна пляшут перед глазами хороводом размытых силуэтов, тягостное молчание ложится грузом на плечи и гнет к земле. Но хуже всего — запах смерти, заполняющий ноздри до головокружения.
Возвращаюсь в реальность, уловив периферийным зрением яркие пятна вдоль дороги. Сворачиваю на обочину и выхожу под мелкий накрапывающий дождь. Небольшая перебежка через две полосы и я молчаливо рассматриваю ряд пластиковых цветов перед собой. Женщина напротив не давит на меня, как это бывает обычно, а терпеливо ждет, когда я приму решение. Не знаю, что она читает на моем лице, но даже когда я протягиваю ей две помятых купюры взамен на небольшую корзинку с белыми лилиями, она не произносит ни звука.
Остаток дороги до кладбища проходит незаметно. Я паркуюсь перед воротами и долгий путь до пятнадцатого ряда преодолеваю пешком. Дорогие ботинки тонут в рыхлой земле, обрастая комьями налипшей грязи, но мне откровенно плевать. Самое страшное сегодня — видеть профиль отца на каменной черной плите напротив. Могила выглядит аккуратной и ухоженной, в отличие от многих на моем пути, не зря я плачу деньги специальной службе: плитка, устилающая небольшой участок, вычищена от листьев и песка, старые выцветшие букеты убраны, ограда свежевыкрашена.
Ставлю маленькую корзинку с лилиями на постамент и зажигаю лампаду заготовленными спичками. Сегодня нам с отцом предстоит долгий безмолвный разговор, как и всегда в этот день.
Пять лет назад.
— Сын! — отец хлопает меня по плечу, едва я переступаю порог родного дома. — Сегодня ты припознился, мы тебя с утра ждали.
— Да, решил отоспаться в кое-то веки.
Наши скупые мужские рукопожатия быстро переходят в крепкие объятия. Я улыбаюсь отцу: открыто и искренне, очень скучал.
— С днём рождения. Пошли, Сань, покажу тебе кой-чего.
Мы проходим в его мастерскую, и я сразу же открываю рот от изумления. На потолке красуется огромная фреска с изображением пышнотелых женщин в развивающихся одеждах, наподобие работ Боттичелли. Изумленно оглядываю стремянку и постамент с шпаклевкой, порошками красок и измазанными кистями.
— Как ты вообще до такого дошел? — спрашиваю отца.
— Калугин, что в пяти домах от нас живёт, заявил, что желает раскрасить своды своего крытого бассейна фреской с "Рождением Венеры", представляешь? И, говорит, любые деньги, Яковлев, отдам, только сделай, чтоб все ахнули. Пижон престарелый. Тренируюсь вот. Это тебе не на стене цветочки малевать для его куклы домашней. Тут техника нужна.
— Ну, поздравляю, отец, это новый уровень! Тебя веке так в пятнадцатом с руками и ногами оторвали бы.
— Четвертовали бы, ты хотел сказать? Как еретика? — смеётся отец. — Ты ж приглядись, я Мадонне цацки современные навесил, а вместо младенца у нее ковер в руках.
— Так это Мадонна? — смеюсь я. — Интересный подход!
— Ты ж знаешь, срисовывать под копирку это не мое. Нет в этом изюма!
Мы стоим, задрав голову, и в тишине разглядываем каждый свое: отец наличие предстоящей работы, я — уже готовый результат.
— И как ты справляешься, у меня от двух минут шея затекла.
— Шея это что! Вот спина отваливается после пары таких часов и рука немеет. Почему-то левая. Но оно того стоит, скажи?
— Отец, это не шутки. Тебе уже не двадцать, — говорю строго, потому что переживаю за его здоровье, всё-таки работа с красками на протяжении стольких лет может здорово сказаться на организме.
— И тридцатилетний сын лучшее тому напоминание! — хохочет он в ответ. — Слушай, я еще ого-го, внуков точно дождусь! Кстати, как там, на горизонте не маячит это дело? А то хотелось бы успеть их лицезреть, а не только пощупать из-за старческой слепоты.
— Боюсь, что тебе придется держаться из последних сил, никаких шансов в ближайшем будущем.
— Сань, я знаю, что карьера, столица, все дела. Но знаешь, я до сих пор считаю, что среди тысячи моих работ, ты — самая лучшая.
— Даже лучше той, которая у Элифанова в галерее висит всем на обозрение? — подкалываю я.
— Пф, то мой наглый плагиат на "Шоколадницу", а Элифанов тот в этом ни хрена не понимает.
Отец берет меня под руку и ведёт в гостиную.
— Ни одна моя картина не сравнится с прекрасным сыном, который взял от меня лучшее, — продолжает он. — И знал бы ты, какое это счастье, видеть свои черты в другом человеке, знать, что никогда не будешь одинок, что есть тот, кто будет приходить на твою могилу после…
— Папа!
— Что? Тебе уже тридцать и пора узнать, что люди не вечны!
— Давай не будем об этом сегодня.
— Хорошо, давай переключимся на твою личную жизнь. Обожаю слушать твои тирады по поводу женщин и переоцененности их в жизни мужчины.
— Вообще-то…
— Что? Неужели и на улице моего сына зажглись огни "она не такая"?
— Пока рано говорить, — просто пожимаю плечами. Но почему-то очень хочется рассказать отцу о Лее — сумасшедшей девчонке, помешанной на Звездных войнах, с которой мы даже дальше поцелуев не зашли. Как подростки, честное слово.
— Знаешь, Сань, мужчине нужна женщина. Такая, чтоб зажигала внутри него что-то, с которой хотелось бы становиться лучше, которая переворачивала бы рычаг нормальности внутри до упора и тебе крышу сносило. Понимаешь?
— Как мама? — мне не удаётся скрыть ноты сарказма в голосе.
"Отдыхай, Лея, возьми по максимуму от этих двух дней. Будь хорошей матерью и дочерью" — как мантра на эти выходные.
— Ну, у Матвея снова появилась подружка в садике. Они поженятся, когда вырастут.
Я смеюсь в свой бокал, это уже четвертая "невеста" сына.
— А ещё он приватизировал ноутбук, так что не вини меня, если он вырастет блогером. Каким-то лешим он сам залез на Ютуб…
— Папа!
— Ну что? Я не могу смотреть за ним каждую минуту. Если ты не заметила, у меня помимо четырехлетнего ребенка еще два гектара в попечении.
— Прости, пап. Знаю, это не справедливо. Ты должен был жить в своё удовольствие, кататься по Европе и видеть внука по выходным и праздникам, как все нормальные дедушки.
— Да не, это для пердунов, — отмахивается он. — Я чувствую себя именно так, как должен, словно жизнь только начинается, понимаешь? Просто боюсь, что совсем скоро Матвею станет недостаточно мамы "выходного дня". Он задает много вопросов, ты же понимаешь и уже все анализирует и делает выводы. Ты можешь упустить момент его взросления.
— Я делаю это ради него.
— Не надо себя обманывать, одуванчик. Ты делаешь это ради себя, — вкрадчиво, но без укора говорит отец.
Между нами повисает тяжелое молчание. Оно ложится грузом мне на лопатки, сгибая напором вины. Да, я часто убеждаю себя, что Матвей должен жить в мире, где всем воздается по заслугам, где есть справедливость, и хорошим людям положен хэппи энд. Но в реальности все банально — я не могу быть счастлива, пока не закрою этот долбаный гештальт.
— Это так плохо? — я кручу высокий бокал за ножку, не сводя взгляда с розового напитка, перекатывающегося по стеклу.
— Я не знаю, дочь. Я бы предпочел, чтобы ты просто жила и радовалась тому, что у тебя есть: талантливому ребенку, добряку отцу и свежей клубнике круглый год, — папа смеется, и в уголках его глаз собираются глубокие морщинки. — Помнишь, ты в детстве все время кричала: обожаю клубнику! Ела бы ее каждый день! Устраивала мне забастовку зимой, отказываясь есть суп, пока я не достану ягод. Ты ещё посмотрела мультик "Двенадцать месяцев", и на мой закономерный вопрос "где я ее достану" смешно вскидывала бровки и говорила: "Так надо тебе в лес пойти и у лета попросить!"
— Нет, не помню, — смеюсь я. — Но я и сейчас ем ее с удовольствием, ты же знаешь. Спасибо, что осуществил мою детскую мечту.
Я беру отца за шершавую ладонь и легонько ее сжимаю.
— Ты очень многое для меня сделал.
— Не достаточно, — поджимает он губы. — Я хочу, чтобы моя дочь снова улыбалась. Но не так, как научили тебя в той бизнес-школе, из которой ты вышла Алисой. А как прежняя Лея.
— Ее уже нет, пап. Я очень старалась сохранить её в себе, но не смогла, не удержала. Ее убило все то, что произошло тогда, — к глазам подкатывают слезы. Снова жалость к себе, а я думала — прошло.
— Надо было убить его, — папа сжимает ладонь в кулак и гневно смотрит на него. — Ты не должна это расхлебывать. Я — должен был. Ещё тогда. Взять дробовик и размозжить его голову.
— У тебя нет дробовика, — усмехаюсь я. Этот разговор у нас не впервой.
— Значит, купить дробовик. Подстеречь возле работы и… — он подносит руки к голове и изображает взрыв. В театральности отцу не откажешь.
— Его ждёт кое-что похуже мозгов на асфальте, пап. Поверь.
Я допиваю последний глоток вина и встаю.
— Звонил Серёгин, — внезапно говорит отец, и я застываю возле стола. Давно не слышно было старого папиного приятеля. — Пригласил на юбилей в субботу. Я думаю съездить.
— А Матвей?
— Возьму его с собой. Он давно напрашивается к тебе, для него это будет целое приключение. Как думаешь?
— Не знаю, — потираю лоб, оценивая все сопутствующие риски от пребывания моего сына в столице. — Подумаю завтра, скажу тебе. Спокойной ночи, пап.
— Сладких снов, одуванчик.
Я по-прежнему дергаюсь от этого ласкового прозвища. Столько раз просила отца не называть себя так, кричала и даже плакала, когда у него вырывалось, и постепенно он забыл это обращение. И вот опять. Спустя столько лет, как эхо, как напоминание, как призыв не сдаваться.
Холодная дрожь по спине лишь распаляет мою решимость. Скоро. Скоро. Совсем скоро.
Глава 39. Александр
Машину немного ведет на мокрой дороге. Стараюсь сосредоточиться на серой извилистой полосе, а не гнаться за локомотивом тягучих мыслей. Сбрасываю скорость при очередном знаке "населенный пункт", чтоб не нарваться на штрафы, которые я всегда забываю оплатить, и включаю радио.
Словно насмешка судьбы, на первой станции звучит сплошная раздражающая болтовня. Переключаю волну в надежде на легкий релакс, но судьба или программа вещания выходного дня категорически против. На очередном шедевре отечественного производства уши начинает кровоточить, и я раздраженно вырубаю магнитолу.
Салон вновь наполняется приглушенным звуком трения шин о дорожное покрытие и проносящихся по встречке автомобилей. Нервно стучу пальцами по рулю от невыносимости этих минут. До пункта назначения всего ничего, но творящийся в душе хаос не дает расслабиться и вдохнуть полной грудью. Легкие сжимает в тиски — не продохнуть. Голова скована обручем горячей боли, тянущейся от затылка к вискам.
Смотрю на горизонт — темно-серый, тяжёлый — и вновь погружаюсь в невеселые думы. Черные пятна пляшут перед глазами хороводом размытых силуэтов, тягостное молчание ложится грузом на плечи и гнет к земле. Но хуже всего — запах смерти, заполняющий ноздри до головокружения.
Возвращаюсь в реальность, уловив периферийным зрением яркие пятна вдоль дороги. Сворачиваю на обочину и выхожу под мелкий накрапывающий дождь. Небольшая перебежка через две полосы и я молчаливо рассматриваю ряд пластиковых цветов перед собой. Женщина напротив не давит на меня, как это бывает обычно, а терпеливо ждет, когда я приму решение. Не знаю, что она читает на моем лице, но даже когда я протягиваю ей две помятых купюры взамен на небольшую корзинку с белыми лилиями, она не произносит ни звука.
Остаток дороги до кладбища проходит незаметно. Я паркуюсь перед воротами и долгий путь до пятнадцатого ряда преодолеваю пешком. Дорогие ботинки тонут в рыхлой земле, обрастая комьями налипшей грязи, но мне откровенно плевать. Самое страшное сегодня — видеть профиль отца на каменной черной плите напротив. Могила выглядит аккуратной и ухоженной, в отличие от многих на моем пути, не зря я плачу деньги специальной службе: плитка, устилающая небольшой участок, вычищена от листьев и песка, старые выцветшие букеты убраны, ограда свежевыкрашена.
Ставлю маленькую корзинку с лилиями на постамент и зажигаю лампаду заготовленными спичками. Сегодня нам с отцом предстоит долгий безмолвный разговор, как и всегда в этот день.
Пять лет назад.
— Сын! — отец хлопает меня по плечу, едва я переступаю порог родного дома. — Сегодня ты припознился, мы тебя с утра ждали.
— Да, решил отоспаться в кое-то веки.
Наши скупые мужские рукопожатия быстро переходят в крепкие объятия. Я улыбаюсь отцу: открыто и искренне, очень скучал.
— С днём рождения. Пошли, Сань, покажу тебе кой-чего.
Мы проходим в его мастерскую, и я сразу же открываю рот от изумления. На потолке красуется огромная фреска с изображением пышнотелых женщин в развивающихся одеждах, наподобие работ Боттичелли. Изумленно оглядываю стремянку и постамент с шпаклевкой, порошками красок и измазанными кистями.
— Как ты вообще до такого дошел? — спрашиваю отца.
— Калугин, что в пяти домах от нас живёт, заявил, что желает раскрасить своды своего крытого бассейна фреской с "Рождением Венеры", представляешь? И, говорит, любые деньги, Яковлев, отдам, только сделай, чтоб все ахнули. Пижон престарелый. Тренируюсь вот. Это тебе не на стене цветочки малевать для его куклы домашней. Тут техника нужна.
— Ну, поздравляю, отец, это новый уровень! Тебя веке так в пятнадцатом с руками и ногами оторвали бы.
— Четвертовали бы, ты хотел сказать? Как еретика? — смеётся отец. — Ты ж приглядись, я Мадонне цацки современные навесил, а вместо младенца у нее ковер в руках.
— Так это Мадонна? — смеюсь я. — Интересный подход!
— Ты ж знаешь, срисовывать под копирку это не мое. Нет в этом изюма!
Мы стоим, задрав голову, и в тишине разглядываем каждый свое: отец наличие предстоящей работы, я — уже готовый результат.
— И как ты справляешься, у меня от двух минут шея затекла.
— Шея это что! Вот спина отваливается после пары таких часов и рука немеет. Почему-то левая. Но оно того стоит, скажи?
— Отец, это не шутки. Тебе уже не двадцать, — говорю строго, потому что переживаю за его здоровье, всё-таки работа с красками на протяжении стольких лет может здорово сказаться на организме.
— И тридцатилетний сын лучшее тому напоминание! — хохочет он в ответ. — Слушай, я еще ого-го, внуков точно дождусь! Кстати, как там, на горизонте не маячит это дело? А то хотелось бы успеть их лицезреть, а не только пощупать из-за старческой слепоты.
— Боюсь, что тебе придется держаться из последних сил, никаких шансов в ближайшем будущем.
— Сань, я знаю, что карьера, столица, все дела. Но знаешь, я до сих пор считаю, что среди тысячи моих работ, ты — самая лучшая.
— Даже лучше той, которая у Элифанова в галерее висит всем на обозрение? — подкалываю я.
— Пф, то мой наглый плагиат на "Шоколадницу", а Элифанов тот в этом ни хрена не понимает.
Отец берет меня под руку и ведёт в гостиную.
— Ни одна моя картина не сравнится с прекрасным сыном, который взял от меня лучшее, — продолжает он. — И знал бы ты, какое это счастье, видеть свои черты в другом человеке, знать, что никогда не будешь одинок, что есть тот, кто будет приходить на твою могилу после…
— Папа!
— Что? Тебе уже тридцать и пора узнать, что люди не вечны!
— Давай не будем об этом сегодня.
— Хорошо, давай переключимся на твою личную жизнь. Обожаю слушать твои тирады по поводу женщин и переоцененности их в жизни мужчины.
— Вообще-то…
— Что? Неужели и на улице моего сына зажглись огни "она не такая"?
— Пока рано говорить, — просто пожимаю плечами. Но почему-то очень хочется рассказать отцу о Лее — сумасшедшей девчонке, помешанной на Звездных войнах, с которой мы даже дальше поцелуев не зашли. Как подростки, честное слово.
— Знаешь, Сань, мужчине нужна женщина. Такая, чтоб зажигала внутри него что-то, с которой хотелось бы становиться лучше, которая переворачивала бы рычаг нормальности внутри до упора и тебе крышу сносило. Понимаешь?
— Как мама? — мне не удаётся скрыть ноты сарказма в голосе.