Ангел и убийца. Микрочастица мозга, изменившая медицину
Часть 12 из 51 Информация о книге
Для доступа к библиотеке пройдите авторизацию
Взаимодействия типа «бей или беги» вызывают обостренную воспалительную реакцию. Однако, по словам Рейсона, уровень воспалительных стрессовых веществ повышается главным образом потому, что конфликтные ситуации с большой вероятностью приводят к травмам и открытым ранам.
– На эволюционной шкале такой стресс был очень надежным индикатором того, что человек подвергается высокому риску инфекции или смерти, – говорит он.
В конце концов, если вы сражаетесь с волком, то он может искусать вас или разодрать своими когтями. Если вы деретесь с соплеменником, то рискуете получить удар кулаком по черепу. Эти травмы почти определенно станут местом для проникновения опасных патогенов. Поэтому в конфликтной ситуации ваша иммунная система входит в режим перегрузки для отражения атаки любых патогенов, которые вторгаются в организм.
Сходным образом, если вы сталкиваетесь с социальным стрессом в вашем городке или племени, это подает сигнал телу для повышенной готовности к воспалительной иммунной реакции. Так происходит потому, что в эволюционном контексте социальный стресс часто приводил к физическому столкновению, чреватому травмами и инфекцией либо социальными отчуждением и остракизмом, означавшим, что человек лишится крова, еды и поддержки семьи или племени. Он оказывался беззащитным перед природными стихиями, хищниками или враждебными представителями других племен[117], а потому подвергался гораздо большему риску быть раненым и столкнуться с патогенами. Даже представление о таком стрессе служило предупреждением для иммунной системы о необходимости подготовки к инфекции.
Послушаем, что говорит Рейсон:
– В современном мире, когда стресс активизирует воспаление, он делает то, что было предписано эволюцией, но очень часто неправильно и без определенной цели.
В отличие от нашего средневекового горожанина, мы обычно не сталкиваемся с волками на дороге, не деремся с соседями и не устраиваем дуэли на шпагах с нашими обидчиками. И это, по словам Рейсона, создает «эволюционное несоответствие».
– Большая часть стрессовых факторов, с которыми мы сталкиваемся в современном обществе, не представляет непосредственной угрозы заражения, но воспалительная реакция все равно срабатывает, поэтому мы расплачиваемся воспалением без компенсации в виде эволюционного преимущества, – говорит он.
Исследования говорят о том, что в современном мире даже воображаемая эмоциональная или психологическая угроза (вроде мыслей о крупном счете, который может прийти по почте, или воспоминания о ссоре с другом, боссом или супругом) может активировать физическую воспалительную реакцию. По словам Рейсона, в современной жизни мы постоянно активируем стрессовую реакцию и напрягаем нашу иммунную систему без видимой угрозы и последующего облегчения.
Добавьте это к тому, что мы имеем второе «эволюционное несоответствие». Ведь мы больше не подвержены воздействию целого сонма микроорганизмов и паразитов, сопровождавших нас в процессе эволюции.
– Разные аспекты современного мира, от антибиотиков до заморозки продуктов в холодильниках и плитки на тротуарах, изменили наши взаимоотношения с микробной средой и ограничили контакты с широким спектром микроорганизмов, – говорит Рейсон[118].
В наполовину стерильном мире озадаченная иммунная система человека[119], которая больше не ввязывается в поединки с давно знакомыми микробами и патогенами, становится гиперактивной в поисках того, что может заполнить зияющую пустоту. По мнению Рейсона, социально-эмоциональные угрозы и стрессоры служат инструментами для достижения этой цели.
Это означает, что в современном мире микроглия реагирует на эмоциональные стрессоры, как если бы они были биологическими патогенами.
У нас вдруг появилась крупная проблема. Сбитая с толку иммунная система воспринимает современные стрессоры[120] как патогенную угрозу, и, по словам Рейсона, «постоянно вырабатывает цитокины, негативно влияющие на наши нейротрансмиттеры и нейронные контуры».
Давайте последний раз вернемся в наш воображаемый средневековый городок. Если вы лежите смертельно больной в своем доме, и микроглия в мозге реагирует на телесное воспаление и провоцирует изменения, которые вызывают у вас желание накрыться одеялом и больше не вставать с постели, это защищает вас, членов вашей семьи и ваших еще не рожденных детей.
Сходным образом, если вы опасались какого-либо отчуждения от общества или готовились к физическому конфликту с соседом, врагами из соседнего городка или хищниками, то ваша усовершенствованная иммунная реакция могла бы временно защитить вас.
Предполагается, что стрессовая реакция действует следующим образом: мы входим в состояние «бей или беги», и обостренная иммунная система разбирается с экстренной ситуацией, а когда угроза минует, она возвращается к гомеостазу. В крайних обстоятельствах, таких как физическая атака, реакция иммунной системы бывает особенно мощной: тело готовится к изгнанию патогенов в случае ранения. Вы расслабляетесь после окончания атаки. В современном мире, социальные стрессоры, – особенно те, которые обрушиваются на нас из социальных сетей, – могут действовать постоянно, и если уровень воспалительных цитокинов остается высоким, то защитное воздействие микроглии с высокой вероятностью приводит к депрессии.
В нашу цифровую эпоху, когда микроглия хронически перегружена эмоциональными факторами, которые она принимает за патогены, стрессовая реакция всегда остается «включенной» и не оставляет возможности для успокоения и возвращения к состоянию равновесия.
То, что когда-то было полезной эволюционной реакцией, защищавшей нас от неблагоприятного влияния окружающей среды, больше не служит этой благой цели.
Наоборот. Микроглия ошибочно интерпретирует «угрозы» и начинает поглощать синапсы, необходимые нам для того, чтобы встать с кровати, заботиться о себе и испытывать интерес к нашим прежним занятиям и окружающему миру. А мы теряем силы для борьбы с внешним стрессом. Это саботирует нас, мешает предпринимать необходимые шаги для выздоровления и процветания.
По словам Рейсона, новая иммунная реакция мозга на социальные стрессоры как на биологические патогены приводит к «депрессивным и тревожным видам поведения, которые делают человека плохо приспособленным к современному обществу».
Вполне понятно, что пока мы продолжаем нагружать эволюционные способности нашей иммунной системы стрессовыми воздействиями XXI века, то уровень психических расстройств продолжает повышаться.
Это еще один процесс, который легче увидеть с помощью простого уравнения А + Б = В.
Например, мы можем применить новые расчеты для лучшего понимания растущего уровня депрессии среди молодых и взрослых людей. Экономическая неопределенность влечет для многих людей потерю хорошей работы и неуверенность в социальной поддержке, например, при поступлении в колледж или выходе на пенсию. Все это происходит на фоне ожиданий, что мужчины должны быть сильными, не ломаться перед стрессами и обеспечивать семью в любых обстоятельствах. Специалисты в один голос твердят[121], что все эти факторы отвечают за растущий уровень депрессии, наркомании и самоубийств среди мужчин.
Девичьи слезы
Дори Шафер предоставила статистику современной эпидемии депрессии, тревожности и расстройств пищевого поведения у девушек подросткового возраста. Давайте вернемся к примеру, который иллюстрирует ее гипотезу.
Когда Хезер описывает последние несколько лет учебы своей дочери в средней школе, она говорит о высоком и даже опасном уровне стресса. По ее словам, в средних и старших классах Джейн (как и большинство девушек ее возраста) забрасывали негативными и/или сексистскими комментариями в социальных сетях.
– Начиная со средней школы, девочки непрерывно сравнивали себя друг с другом в социальных сетях. Джейн показывала нам их публикации: одни признавались, что ненавидят себя, другие примеряли стилизованные образы, совершенно оторванные от реальности. Оглядываясь назад, я думаю, что нам нужно было ограничить время, которое она проводила в социальных сетях. За эти годы у нее развилось расстройство пищевого поведения и тревожное расстройство. Я знаю, что это плохо повлияло на нее.
Ежедневное «зависание» в Instagram и Facebook может оказывать деморализующий эффект на девочек-подростков, которые пытаются создать образ своей уникальной личности и при этом соответствовать требованиям сверстниц. Согласно Рейсону, это классическое «эволюционное несоответствие». Он подчеркивает, что в обществе охотников и собирателей «сигналы грядущего остракизма нужно было воспринимать очень серьезно, поскольку в случае изгнания из племени человеку грозила реальная смерть. Отсюда происходит современный ужас оказаться отвергнутым, пусть даже в социальных сетях и даже если такие чувства являются неразумной и панической реакцией на действительное положение вещей». Исследователи детской травмы, изучающие воздействие так называемых неблагоприятных детских переживаний (НДП) на тело и мозг[122], теперь называют социальные сети, наряду со стрессом от учебы, главными источниками таких переживаний для современных детей.
Будучи учительницей, Хезер видела, что, начиная с периода полового созревания, девочки окружены сигналами о том, что они должны соответствовать какому-то искаженному и недостижимому образу непринужденного женского совершенства. Дело не в том, что они не понимают биологической неправдоподобности такого совершенства. Если она не соответствует недостижимым стандартам красоты лица и фигуры (слишком толстая, плоская или костлявая), то не вписывается в представления об идеальной форме, от которой мужчины разевают рты и пускают слюни. Просто быть женщиной означает, что вы можете подвергнуться сексуальным действиям или даже насилию. Статистика свидетельствует о том, что это правда, и заголовки статей пестрят откровениями женщин, которых изнасиловали могущественные мужчины. Независимо от физической привлекательности девушка постоянно боится сделать что-то неправильно и в результате подвергнуться всеобщему осуждению. Этот культурный сексизм и сопутствующее ему хроническое ощущение угрозы становятся причиной психической травмы, с которой многим девушкам приходится жить ежедневно.
Опять-таки, подростки мужского пола сталкиваются со своим вариантом навязывания невероятных стандартов мужественности. Некоторые мальчики вырастают с устаревшими и даже удушающими представлениями о ней, которые ассоциируются с физической силой, агрессивностью и властью над другими людьми. Когда они достигают совершеннолетия, то уже не могут открыто проявлять нежность, страх или горе без опасения подвергнуться насмешкам. Это может приводить мальчиков – особенно если они подвергаются насилию дома или не считаются достаточно «крутыми» в школе – к ощущению остракизма и изоляции от «своего племени». Некоторые замыкаются в себе, другие испытывают приступы неконтролируемой ярости.
Между тем, обращает внимание Хезер, и старшеклассницы, и старшеклассники «постоянно переживают о том, как и в какой колледж они будут поступать. Они нервничают и тревожатся о том, что их оценки, результаты экзаменов или спортивные достижения окажутся недостаточно хорошими по сравнению со сверстниками. Они переживают за то, как будут приняты в обществе. Они нервничают, когда им кажется, что в социальных сетях им уделяют мало внимания. Ощущение того, что ты «недостаточно хорош», чтобы считаться своим, обретает собственную жизнь. Когда что-то происходит, на следующий день ребенок чувствует себя развалиной». Все это, говорит Хезер, «заставляет детей утрачивать чувство перспективы. Вместо того, чтобы рассматривать возникающие проблемы как временные трудности, все выходит на новый, более опасный уровень. Если ребенок не может избавиться от чувства стыда, вины или собственной бесполезности, то он начинает придавать им субъективный характер и верить, что он сам является источником проблем».
Прекрасный способ отметить совершеннолетие!
В то же время развивающийся мозг подростка естественным образом озабочен прочностью социальных связей, и угроза потери этих связей или публичного унижения (как при личной встрече, так и дистанционно, с помощью текстовых сообщений или комментариев в социальных сетях) наносит мощный эмоциональный удар, который немедленно отражается на иммунной системе.
Все это заставляет девушек с юного возраста вариться в токсичном эмоциональном бульоне из ненависти к себе, отвращения к своему телу, чувства страха и вины наряду с подавлением своих эмоций. Из-за этого девушки постоянно находятся в состоянии «бей или беги» (или «замри»). Если девушка постоянно получает сообщения, что при малейшей оплошности ее могут изгнать из «девичьего племени», а с другой стороны, ей дают понять, что девушки и женщины в целом не могут рассчитывать на безопасность в агрессивном мужском обществе, то она испытывает тревогу на всех уровнях. Ей нет спасения ни в обществе сверстниц, ни в окружающем мире.
Это один из главных факторов хронического стресса.
Время, которое девушки проводят в социальных сетях или в интернете, пролистывая заголовки новостей, во многом похоже на сидение перед мегафоном, который вопит в уши: «Берегись! Опасность! Патогенная угроза!»
Неудивительно, что в 2016 году исследователи из университета Джонса Хопкинса[123] сообщили, что чем больше времени девочка подросткового возраста проводит в социальных сетях, тем выше вероятность возникновения депрессии, тревоги или расстройств настроения. Фактически использование Facebook и других социальных медиаплатформ может служить прогностическим фактором развития психических расстройств у молодых людей[124]. Подростки, которые проводят в сети более пяти часов в день[125], на 71 % больше склонны к депрессии или мыслям о самоубийстве, чем те, кто тратит на это менее одного часа в день. Существует прочная связь между использованием социальных сетей и депрессивными симптомами[126], и у девушек эта тенденция сильнее, чем у юношей. По мнению исследователей, такое положение вещей связано с тем обстоятельством, что девочки чаще пользуются такими сайтами, как Snapchat и Instagram, которые основаны на демонстрации фотографий и комментариях к ним о внешности (теле, одежде, прическе). Влияет и тот фактор, что девушки в целом больше подвержены депрессии, чем юноши.
В 2012 году 50 % американцев имели смартфоны[127]. К 2015 году они были у 73 % подростков[128]. За тот же трехлетний период уровень подростковых самоубийств резко повысился.
Корреляция между использованием социальных сетей и депрессией у подростков подтверждена исследованиями, но, разумеется, не может рассматриваться как прямая причинно-следственная связь. Вполне возможно, что связь как раз обратная: подростки, которые проводят много времени в социальных сетях, уже находятся в депрессивном настроении, ощущают изоляцию от общества и пытаются найти утешение не там, где его нужно искать – в социальных сетях. У нас нет точных сведений по этому поводу. Однако в исследовании Американской медицинской ассоциации 2019 года утверждается, что электронная коммуникация и цифровые СМИ, по сравнению с живым общением, могут быть причиной быстрого роста психических расстройств среди подростков. Исследователи обнаружили, что депрессия, суицидальные мысли и попытки самоубийства у подростков и молодых людей имеют тенденцию к значительному увеличению начиная с 2011 года[129]. Однако эта тенденция «очень слабая и почти ничтожная» у людей от 26 лет и старше, то есть у представителей того поколения, чье детство и ранняя юность прошли до эпохи повсеместного распространения социальных сетей и смартфонов.
Так или иначе повышенное психологическое давление, с которым сталкиваются девушки вроде Джейн в результате стресса от учебы и просмотра социальных сетей, приводит микроглию в перевозбужденное состояние, и она начинает активно вырабатывать воспалительные вещества и уничтожать синапсы. Социальные стрессовые факторы совсем не похожи на микробы и патогены, но для мозга это одно и то же.
Пугающе высокий уровень депрессии, тревожности и расстройств пищевого поведения у девушек подросткового возраста предупреждает нас о том, что психологические стрессовые факторы, с которыми они сталкиваются, имеют злонамеренный характер. Социальные сети действуют как непрерывный конвейер патогенов, и это происходит в особенно чувствительный период развития мозга. Возникает двусторонняя петля обратной связи между мозгом и телом, когда социальные стрессовые факторы подстегивают чрезмерную активность иммунной системы.
Это значит, что девушки становятся все более тревожными и угнетенными из-за современной разновидности социальной чумы.
Звучит жутковато, но наука говорит, что это правда.
Неудивительно, что возникает ощущение, будто наши девочки массово заболевают странным, очень заразным гриппом. В каком-то смысле так и есть.
Современные девочки и девушки – не единственные, кто страдает от «злодеяний» перевозбужденной микроглии. Нездоровое питание и токсичные вещества из внешней среды сбивают с толку иммунную систему. Стрессовые факторы современного общества (финансовая неуверенность, недостаток общения, возрастающая политическая разобщенность, эффект Facebook и нехватка надежных социальных связей) выступают в роли социальных патогенов, потенциально усиливающих микроглиальную реакцию мозга в различных социальных и возрастных группах. Это вносит вклад в повышение уровня депрессии и других расстройств, начиная с периода полового созревания и до пожилого возраста.
Тем не менее есть и хорошие новости. Благодаря целому ряду замечательных и отважных нейробиологов, которые лечат заболевания мозга на основе общей микроглиальной теории заболеваний, мы все лучше учимся понимать и сопереживать таким пациентам и выбирать методы лечения, открывающие новые возможности для выздоровления и возвращения к нормальной жизни.
Глава 8
Хакинг мозга
Стены медицинского кабинета Хасана Асифа украшены фотографиями с мандалами из песка, которые перемежаются с дипломами и сертификатами от Американского совета по психиатрии и неврологии. На одной стене висит поразительная азиатская акварель с изображением парящих деревьев. У основания каждого дерева извивается сложная корневая система с десятками крошечных розовых почек на концах корней. Но если внимательнее присмотреться к этим тонко выписанным деревьям, то понимаешь, что на самом деле это художественные изображения нейронов под микроскопом, распускавших свои длинные отростки на предметном стекле.
Художник как будто пытался представить работу нейронов как дзен-буддистский образ: когда мы крепко держимся корнями и сильны, то наша жизнь расцветает[130].
Действительно, если осмыслить новое научное понимание[131] того, что расстройства мозга большей частью обусловлены неправильным взаимодействием микроглии и нейронов, то можно сосредоточиться на том, как способствовать превращению сбившихся с пути микроглиальных клеток-убийц в полезные, которые восстанавливают синапсы и нейронные сети и работают для нас, а не против нас.
Именно этим занимается доктор медицины Хасан Асиф.
Врач-невролог и основатель Центра здоровья мозга с отделениями в Нью-Йорке и Бронксвилле Асиф работает в новой области нейронной терапии, часто называемой «хакингом мозга». Она использует методы нейронного инжиниринга для стимуляции недостаточно или избыточно активного возбуждения нейронных сетей и мозговых волн для здорового функционирования. Асиф – один из первых клиницистов, которые навели мосты между передовыми научными исследованиями и лечением пациентов. Он применяет лучшие методы «перезагрузки» нейронов и микроглии для облегчения человеческих страданий.
В своей клинике Асиф, который также работает психиатром в Пресвитерианской больнице в Нью-Йорке, уже давно пользуется методикой хакинга мозга под названием «транскраниальная магнитная стимуляция» (ТМС). Он пытается помочь пациентам с трудноизлечимыми депрессивными расстройствами и паническими приступами, как у Кэти, с которой мы познакомились в главе 2.
В свои пятьдесят два года Асиф выглядит стройным, но не худым, с седеющими темными волосами, аккуратно зачесанными на лоб. Его темные глаза необыкновенно теплые и отзывчивые. Он как будто подозревает, что любой, кто входит в его кабинет, несет на своих плечах невидимый груз боли, и он готов облегчить его сразу после того, как будут сказаны традиционные приветствия.
Асиф вырос в Пакистане и учился на психоаналитика, затем стал психиатром. Он окончил аспирантуру в США, в Нью-Йоркском медицинском колледже в Вальхалле в 1990 году. Тогда психиатры были одержимы идеей о том, что психические расстройства имеют биохимическую природу, обусловленную недостатком серотонина, дофамина и других нейротрансмиттеров. Психиатрическая отрасль медицины стала золотым дном для фармацевтических компаний (и до сих пор такой и является).
– Во время нашей медицинской подготовки мы были окружены представителями этих компаний, – говорит Асиф.
Асиф обратил внимание, что антидепрессанты, которые они прописывали, хорошо работали менее чем в половине случаев[132]. А если они все-таки действовали, то далеко не сразу. Часто требовалось несколько недель приема, чтобы пациенты начали ощущать хотя бы небольшое облегчение. Положительный эффект рассеивался со временем, и это заставляло врачей повышать дозировку и добавлять новые препараты, что, в свою очередь, приводило к неприятным побочным эффектам: лишнему весу, туману в голове, нарушению сна.
Доктор Асиф ясно дает понять, что он не против применения фармацевтических препаратов и считает это важной частью лечения. Тем не менее он признает, что медикаменты заставляют многих пациентов – таких, как Кэти, – вести призрачную полужизнь.
Будучи клиническим ординатром, Асиф стал задаваться вопросом о возрастающей сосредоточенности психиатров на медикаментозном лечении. Он вспоминает, что когда-то, во время его медицинской практики, к нему в больницу пришла девушка, которая недавно была насильственно разлучена с родителями и страдала от тревожного расстройства. Коллега сразу же начал пичкать ее антидепрессантами группы СИОЗС (селективными ингибиторами обратного захвата серотонина). Асиф же был любознательным человеком. «Как это связано с серотонином? – поинтересовался он. – Означает ли это, что если вы имели проблемы с тревогой с раннего детства, у вас недостаток серотонина?» Что, если это последствия пережитой в детстве эмоциональной травмы?
– Мне показалось, что я должен буду самостоятельно соединить методы психоанализа и биологической психиатрии, – говорит Асиф. – Меня интересовал пациент целиком, как его жизненный опыт, так и то, что происходит на структурном уровне в его мозге. Но глубина знаний о причинах такого дисбаланса в мозге, преобладавших в то время, была крайне низкой. У меня складывалось впечатление, что мы подводим многих пациентов.
Будучи молодым врачом, Асиф начал вести ежедневник, в котором он методично старался составлять биохимические профили пациентов. Он задавался вопросом, возможно ли, что в процессе развития определенные области мозга, более уязвимые на раннем этапе жизни, подверглись изменению из-за утраты близких людей, и это впоследствии проявилось в тревожном расстройстве и депрессии, а серотонин помогал это исправить?
– Я подумал: «Ну, ладно: у людей, не имеющих надежной привязанности, то есть у тех, кто не имел заботливых опекунов, есть проблемы с психикой, которые лучше всего лечить серотонином, – говорит он. – Сходным образом, если другая область мозга испытывает проблемы с вниманием, таким пациентам лучше помогает дофамин».
– На эволюционной шкале такой стресс был очень надежным индикатором того, что человек подвергается высокому риску инфекции или смерти, – говорит он.
В конце концов, если вы сражаетесь с волком, то он может искусать вас или разодрать своими когтями. Если вы деретесь с соплеменником, то рискуете получить удар кулаком по черепу. Эти травмы почти определенно станут местом для проникновения опасных патогенов. Поэтому в конфликтной ситуации ваша иммунная система входит в режим перегрузки для отражения атаки любых патогенов, которые вторгаются в организм.
Сходным образом, если вы сталкиваетесь с социальным стрессом в вашем городке или племени, это подает сигнал телу для повышенной готовности к воспалительной иммунной реакции. Так происходит потому, что в эволюционном контексте социальный стресс часто приводил к физическому столкновению, чреватому травмами и инфекцией либо социальными отчуждением и остракизмом, означавшим, что человек лишится крова, еды и поддержки семьи или племени. Он оказывался беззащитным перед природными стихиями, хищниками или враждебными представителями других племен[117], а потому подвергался гораздо большему риску быть раненым и столкнуться с патогенами. Даже представление о таком стрессе служило предупреждением для иммунной системы о необходимости подготовки к инфекции.
Послушаем, что говорит Рейсон:
– В современном мире, когда стресс активизирует воспаление, он делает то, что было предписано эволюцией, но очень часто неправильно и без определенной цели.
В отличие от нашего средневекового горожанина, мы обычно не сталкиваемся с волками на дороге, не деремся с соседями и не устраиваем дуэли на шпагах с нашими обидчиками. И это, по словам Рейсона, создает «эволюционное несоответствие».
– Большая часть стрессовых факторов, с которыми мы сталкиваемся в современном обществе, не представляет непосредственной угрозы заражения, но воспалительная реакция все равно срабатывает, поэтому мы расплачиваемся воспалением без компенсации в виде эволюционного преимущества, – говорит он.
Исследования говорят о том, что в современном мире даже воображаемая эмоциональная или психологическая угроза (вроде мыслей о крупном счете, который может прийти по почте, или воспоминания о ссоре с другом, боссом или супругом) может активировать физическую воспалительную реакцию. По словам Рейсона, в современной жизни мы постоянно активируем стрессовую реакцию и напрягаем нашу иммунную систему без видимой угрозы и последующего облегчения.
Добавьте это к тому, что мы имеем второе «эволюционное несоответствие». Ведь мы больше не подвержены воздействию целого сонма микроорганизмов и паразитов, сопровождавших нас в процессе эволюции.
– Разные аспекты современного мира, от антибиотиков до заморозки продуктов в холодильниках и плитки на тротуарах, изменили наши взаимоотношения с микробной средой и ограничили контакты с широким спектром микроорганизмов, – говорит Рейсон[118].
В наполовину стерильном мире озадаченная иммунная система человека[119], которая больше не ввязывается в поединки с давно знакомыми микробами и патогенами, становится гиперактивной в поисках того, что может заполнить зияющую пустоту. По мнению Рейсона, социально-эмоциональные угрозы и стрессоры служат инструментами для достижения этой цели.
Это означает, что в современном мире микроглия реагирует на эмоциональные стрессоры, как если бы они были биологическими патогенами.
У нас вдруг появилась крупная проблема. Сбитая с толку иммунная система воспринимает современные стрессоры[120] как патогенную угрозу, и, по словам Рейсона, «постоянно вырабатывает цитокины, негативно влияющие на наши нейротрансмиттеры и нейронные контуры».
Давайте последний раз вернемся в наш воображаемый средневековый городок. Если вы лежите смертельно больной в своем доме, и микроглия в мозге реагирует на телесное воспаление и провоцирует изменения, которые вызывают у вас желание накрыться одеялом и больше не вставать с постели, это защищает вас, членов вашей семьи и ваших еще не рожденных детей.
Сходным образом, если вы опасались какого-либо отчуждения от общества или готовились к физическому конфликту с соседом, врагами из соседнего городка или хищниками, то ваша усовершенствованная иммунная реакция могла бы временно защитить вас.
Предполагается, что стрессовая реакция действует следующим образом: мы входим в состояние «бей или беги», и обостренная иммунная система разбирается с экстренной ситуацией, а когда угроза минует, она возвращается к гомеостазу. В крайних обстоятельствах, таких как физическая атака, реакция иммунной системы бывает особенно мощной: тело готовится к изгнанию патогенов в случае ранения. Вы расслабляетесь после окончания атаки. В современном мире, социальные стрессоры, – особенно те, которые обрушиваются на нас из социальных сетей, – могут действовать постоянно, и если уровень воспалительных цитокинов остается высоким, то защитное воздействие микроглии с высокой вероятностью приводит к депрессии.
В нашу цифровую эпоху, когда микроглия хронически перегружена эмоциональными факторами, которые она принимает за патогены, стрессовая реакция всегда остается «включенной» и не оставляет возможности для успокоения и возвращения к состоянию равновесия.
То, что когда-то было полезной эволюционной реакцией, защищавшей нас от неблагоприятного влияния окружающей среды, больше не служит этой благой цели.
Наоборот. Микроглия ошибочно интерпретирует «угрозы» и начинает поглощать синапсы, необходимые нам для того, чтобы встать с кровати, заботиться о себе и испытывать интерес к нашим прежним занятиям и окружающему миру. А мы теряем силы для борьбы с внешним стрессом. Это саботирует нас, мешает предпринимать необходимые шаги для выздоровления и процветания.
По словам Рейсона, новая иммунная реакция мозга на социальные стрессоры как на биологические патогены приводит к «депрессивным и тревожным видам поведения, которые делают человека плохо приспособленным к современному обществу».
Вполне понятно, что пока мы продолжаем нагружать эволюционные способности нашей иммунной системы стрессовыми воздействиями XXI века, то уровень психических расстройств продолжает повышаться.
Это еще один процесс, который легче увидеть с помощью простого уравнения А + Б = В.
Например, мы можем применить новые расчеты для лучшего понимания растущего уровня депрессии среди молодых и взрослых людей. Экономическая неопределенность влечет для многих людей потерю хорошей работы и неуверенность в социальной поддержке, например, при поступлении в колледж или выходе на пенсию. Все это происходит на фоне ожиданий, что мужчины должны быть сильными, не ломаться перед стрессами и обеспечивать семью в любых обстоятельствах. Специалисты в один голос твердят[121], что все эти факторы отвечают за растущий уровень депрессии, наркомании и самоубийств среди мужчин.
Девичьи слезы
Дори Шафер предоставила статистику современной эпидемии депрессии, тревожности и расстройств пищевого поведения у девушек подросткового возраста. Давайте вернемся к примеру, который иллюстрирует ее гипотезу.
Когда Хезер описывает последние несколько лет учебы своей дочери в средней школе, она говорит о высоком и даже опасном уровне стресса. По ее словам, в средних и старших классах Джейн (как и большинство девушек ее возраста) забрасывали негативными и/или сексистскими комментариями в социальных сетях.
– Начиная со средней школы, девочки непрерывно сравнивали себя друг с другом в социальных сетях. Джейн показывала нам их публикации: одни признавались, что ненавидят себя, другие примеряли стилизованные образы, совершенно оторванные от реальности. Оглядываясь назад, я думаю, что нам нужно было ограничить время, которое она проводила в социальных сетях. За эти годы у нее развилось расстройство пищевого поведения и тревожное расстройство. Я знаю, что это плохо повлияло на нее.
Ежедневное «зависание» в Instagram и Facebook может оказывать деморализующий эффект на девочек-подростков, которые пытаются создать образ своей уникальной личности и при этом соответствовать требованиям сверстниц. Согласно Рейсону, это классическое «эволюционное несоответствие». Он подчеркивает, что в обществе охотников и собирателей «сигналы грядущего остракизма нужно было воспринимать очень серьезно, поскольку в случае изгнания из племени человеку грозила реальная смерть. Отсюда происходит современный ужас оказаться отвергнутым, пусть даже в социальных сетях и даже если такие чувства являются неразумной и панической реакцией на действительное положение вещей». Исследователи детской травмы, изучающие воздействие так называемых неблагоприятных детских переживаний (НДП) на тело и мозг[122], теперь называют социальные сети, наряду со стрессом от учебы, главными источниками таких переживаний для современных детей.
Будучи учительницей, Хезер видела, что, начиная с периода полового созревания, девочки окружены сигналами о том, что они должны соответствовать какому-то искаженному и недостижимому образу непринужденного женского совершенства. Дело не в том, что они не понимают биологической неправдоподобности такого совершенства. Если она не соответствует недостижимым стандартам красоты лица и фигуры (слишком толстая, плоская или костлявая), то не вписывается в представления об идеальной форме, от которой мужчины разевают рты и пускают слюни. Просто быть женщиной означает, что вы можете подвергнуться сексуальным действиям или даже насилию. Статистика свидетельствует о том, что это правда, и заголовки статей пестрят откровениями женщин, которых изнасиловали могущественные мужчины. Независимо от физической привлекательности девушка постоянно боится сделать что-то неправильно и в результате подвергнуться всеобщему осуждению. Этот культурный сексизм и сопутствующее ему хроническое ощущение угрозы становятся причиной психической травмы, с которой многим девушкам приходится жить ежедневно.
Опять-таки, подростки мужского пола сталкиваются со своим вариантом навязывания невероятных стандартов мужественности. Некоторые мальчики вырастают с устаревшими и даже удушающими представлениями о ней, которые ассоциируются с физической силой, агрессивностью и властью над другими людьми. Когда они достигают совершеннолетия, то уже не могут открыто проявлять нежность, страх или горе без опасения подвергнуться насмешкам. Это может приводить мальчиков – особенно если они подвергаются насилию дома или не считаются достаточно «крутыми» в школе – к ощущению остракизма и изоляции от «своего племени». Некоторые замыкаются в себе, другие испытывают приступы неконтролируемой ярости.
Между тем, обращает внимание Хезер, и старшеклассницы, и старшеклассники «постоянно переживают о том, как и в какой колледж они будут поступать. Они нервничают и тревожатся о том, что их оценки, результаты экзаменов или спортивные достижения окажутся недостаточно хорошими по сравнению со сверстниками. Они переживают за то, как будут приняты в обществе. Они нервничают, когда им кажется, что в социальных сетях им уделяют мало внимания. Ощущение того, что ты «недостаточно хорош», чтобы считаться своим, обретает собственную жизнь. Когда что-то происходит, на следующий день ребенок чувствует себя развалиной». Все это, говорит Хезер, «заставляет детей утрачивать чувство перспективы. Вместо того, чтобы рассматривать возникающие проблемы как временные трудности, все выходит на новый, более опасный уровень. Если ребенок не может избавиться от чувства стыда, вины или собственной бесполезности, то он начинает придавать им субъективный характер и верить, что он сам является источником проблем».
Прекрасный способ отметить совершеннолетие!
В то же время развивающийся мозг подростка естественным образом озабочен прочностью социальных связей, и угроза потери этих связей или публичного унижения (как при личной встрече, так и дистанционно, с помощью текстовых сообщений или комментариев в социальных сетях) наносит мощный эмоциональный удар, который немедленно отражается на иммунной системе.
Все это заставляет девушек с юного возраста вариться в токсичном эмоциональном бульоне из ненависти к себе, отвращения к своему телу, чувства страха и вины наряду с подавлением своих эмоций. Из-за этого девушки постоянно находятся в состоянии «бей или беги» (или «замри»). Если девушка постоянно получает сообщения, что при малейшей оплошности ее могут изгнать из «девичьего племени», а с другой стороны, ей дают понять, что девушки и женщины в целом не могут рассчитывать на безопасность в агрессивном мужском обществе, то она испытывает тревогу на всех уровнях. Ей нет спасения ни в обществе сверстниц, ни в окружающем мире.
Это один из главных факторов хронического стресса.
Время, которое девушки проводят в социальных сетях или в интернете, пролистывая заголовки новостей, во многом похоже на сидение перед мегафоном, который вопит в уши: «Берегись! Опасность! Патогенная угроза!»
Неудивительно, что в 2016 году исследователи из университета Джонса Хопкинса[123] сообщили, что чем больше времени девочка подросткового возраста проводит в социальных сетях, тем выше вероятность возникновения депрессии, тревоги или расстройств настроения. Фактически использование Facebook и других социальных медиаплатформ может служить прогностическим фактором развития психических расстройств у молодых людей[124]. Подростки, которые проводят в сети более пяти часов в день[125], на 71 % больше склонны к депрессии или мыслям о самоубийстве, чем те, кто тратит на это менее одного часа в день. Существует прочная связь между использованием социальных сетей и депрессивными симптомами[126], и у девушек эта тенденция сильнее, чем у юношей. По мнению исследователей, такое положение вещей связано с тем обстоятельством, что девочки чаще пользуются такими сайтами, как Snapchat и Instagram, которые основаны на демонстрации фотографий и комментариях к ним о внешности (теле, одежде, прическе). Влияет и тот фактор, что девушки в целом больше подвержены депрессии, чем юноши.
В 2012 году 50 % американцев имели смартфоны[127]. К 2015 году они были у 73 % подростков[128]. За тот же трехлетний период уровень подростковых самоубийств резко повысился.
Корреляция между использованием социальных сетей и депрессией у подростков подтверждена исследованиями, но, разумеется, не может рассматриваться как прямая причинно-следственная связь. Вполне возможно, что связь как раз обратная: подростки, которые проводят много времени в социальных сетях, уже находятся в депрессивном настроении, ощущают изоляцию от общества и пытаются найти утешение не там, где его нужно искать – в социальных сетях. У нас нет точных сведений по этому поводу. Однако в исследовании Американской медицинской ассоциации 2019 года утверждается, что электронная коммуникация и цифровые СМИ, по сравнению с живым общением, могут быть причиной быстрого роста психических расстройств среди подростков. Исследователи обнаружили, что депрессия, суицидальные мысли и попытки самоубийства у подростков и молодых людей имеют тенденцию к значительному увеличению начиная с 2011 года[129]. Однако эта тенденция «очень слабая и почти ничтожная» у людей от 26 лет и старше, то есть у представителей того поколения, чье детство и ранняя юность прошли до эпохи повсеместного распространения социальных сетей и смартфонов.
Так или иначе повышенное психологическое давление, с которым сталкиваются девушки вроде Джейн в результате стресса от учебы и просмотра социальных сетей, приводит микроглию в перевозбужденное состояние, и она начинает активно вырабатывать воспалительные вещества и уничтожать синапсы. Социальные стрессовые факторы совсем не похожи на микробы и патогены, но для мозга это одно и то же.
Пугающе высокий уровень депрессии, тревожности и расстройств пищевого поведения у девушек подросткового возраста предупреждает нас о том, что психологические стрессовые факторы, с которыми они сталкиваются, имеют злонамеренный характер. Социальные сети действуют как непрерывный конвейер патогенов, и это происходит в особенно чувствительный период развития мозга. Возникает двусторонняя петля обратной связи между мозгом и телом, когда социальные стрессовые факторы подстегивают чрезмерную активность иммунной системы.
Это значит, что девушки становятся все более тревожными и угнетенными из-за современной разновидности социальной чумы.
Звучит жутковато, но наука говорит, что это правда.
Неудивительно, что возникает ощущение, будто наши девочки массово заболевают странным, очень заразным гриппом. В каком-то смысле так и есть.
Современные девочки и девушки – не единственные, кто страдает от «злодеяний» перевозбужденной микроглии. Нездоровое питание и токсичные вещества из внешней среды сбивают с толку иммунную систему. Стрессовые факторы современного общества (финансовая неуверенность, недостаток общения, возрастающая политическая разобщенность, эффект Facebook и нехватка надежных социальных связей) выступают в роли социальных патогенов, потенциально усиливающих микроглиальную реакцию мозга в различных социальных и возрастных группах. Это вносит вклад в повышение уровня депрессии и других расстройств, начиная с периода полового созревания и до пожилого возраста.
Тем не менее есть и хорошие новости. Благодаря целому ряду замечательных и отважных нейробиологов, которые лечат заболевания мозга на основе общей микроглиальной теории заболеваний, мы все лучше учимся понимать и сопереживать таким пациентам и выбирать методы лечения, открывающие новые возможности для выздоровления и возвращения к нормальной жизни.
Глава 8
Хакинг мозга
Стены медицинского кабинета Хасана Асифа украшены фотографиями с мандалами из песка, которые перемежаются с дипломами и сертификатами от Американского совета по психиатрии и неврологии. На одной стене висит поразительная азиатская акварель с изображением парящих деревьев. У основания каждого дерева извивается сложная корневая система с десятками крошечных розовых почек на концах корней. Но если внимательнее присмотреться к этим тонко выписанным деревьям, то понимаешь, что на самом деле это художественные изображения нейронов под микроскопом, распускавших свои длинные отростки на предметном стекле.
Художник как будто пытался представить работу нейронов как дзен-буддистский образ: когда мы крепко держимся корнями и сильны, то наша жизнь расцветает[130].
Действительно, если осмыслить новое научное понимание[131] того, что расстройства мозга большей частью обусловлены неправильным взаимодействием микроглии и нейронов, то можно сосредоточиться на том, как способствовать превращению сбившихся с пути микроглиальных клеток-убийц в полезные, которые восстанавливают синапсы и нейронные сети и работают для нас, а не против нас.
Именно этим занимается доктор медицины Хасан Асиф.
Врач-невролог и основатель Центра здоровья мозга с отделениями в Нью-Йорке и Бронксвилле Асиф работает в новой области нейронной терапии, часто называемой «хакингом мозга». Она использует методы нейронного инжиниринга для стимуляции недостаточно или избыточно активного возбуждения нейронных сетей и мозговых волн для здорового функционирования. Асиф – один из первых клиницистов, которые навели мосты между передовыми научными исследованиями и лечением пациентов. Он применяет лучшие методы «перезагрузки» нейронов и микроглии для облегчения человеческих страданий.
В своей клинике Асиф, который также работает психиатром в Пресвитерианской больнице в Нью-Йорке, уже давно пользуется методикой хакинга мозга под названием «транскраниальная магнитная стимуляция» (ТМС). Он пытается помочь пациентам с трудноизлечимыми депрессивными расстройствами и паническими приступами, как у Кэти, с которой мы познакомились в главе 2.
В свои пятьдесят два года Асиф выглядит стройным, но не худым, с седеющими темными волосами, аккуратно зачесанными на лоб. Его темные глаза необыкновенно теплые и отзывчивые. Он как будто подозревает, что любой, кто входит в его кабинет, несет на своих плечах невидимый груз боли, и он готов облегчить его сразу после того, как будут сказаны традиционные приветствия.
Асиф вырос в Пакистане и учился на психоаналитика, затем стал психиатром. Он окончил аспирантуру в США, в Нью-Йоркском медицинском колледже в Вальхалле в 1990 году. Тогда психиатры были одержимы идеей о том, что психические расстройства имеют биохимическую природу, обусловленную недостатком серотонина, дофамина и других нейротрансмиттеров. Психиатрическая отрасль медицины стала золотым дном для фармацевтических компаний (и до сих пор такой и является).
– Во время нашей медицинской подготовки мы были окружены представителями этих компаний, – говорит Асиф.
Асиф обратил внимание, что антидепрессанты, которые они прописывали, хорошо работали менее чем в половине случаев[132]. А если они все-таки действовали, то далеко не сразу. Часто требовалось несколько недель приема, чтобы пациенты начали ощущать хотя бы небольшое облегчение. Положительный эффект рассеивался со временем, и это заставляло врачей повышать дозировку и добавлять новые препараты, что, в свою очередь, приводило к неприятным побочным эффектам: лишнему весу, туману в голове, нарушению сна.
Доктор Асиф ясно дает понять, что он не против применения фармацевтических препаратов и считает это важной частью лечения. Тем не менее он признает, что медикаменты заставляют многих пациентов – таких, как Кэти, – вести призрачную полужизнь.
Будучи клиническим ординатром, Асиф стал задаваться вопросом о возрастающей сосредоточенности психиатров на медикаментозном лечении. Он вспоминает, что когда-то, во время его медицинской практики, к нему в больницу пришла девушка, которая недавно была насильственно разлучена с родителями и страдала от тревожного расстройства. Коллега сразу же начал пичкать ее антидепрессантами группы СИОЗС (селективными ингибиторами обратного захвата серотонина). Асиф же был любознательным человеком. «Как это связано с серотонином? – поинтересовался он. – Означает ли это, что если вы имели проблемы с тревогой с раннего детства, у вас недостаток серотонина?» Что, если это последствия пережитой в детстве эмоциональной травмы?
– Мне показалось, что я должен буду самостоятельно соединить методы психоанализа и биологической психиатрии, – говорит Асиф. – Меня интересовал пациент целиком, как его жизненный опыт, так и то, что происходит на структурном уровне в его мозге. Но глубина знаний о причинах такого дисбаланса в мозге, преобладавших в то время, была крайне низкой. У меня складывалось впечатление, что мы подводим многих пациентов.
Будучи молодым врачом, Асиф начал вести ежедневник, в котором он методично старался составлять биохимические профили пациентов. Он задавался вопросом, возможно ли, что в процессе развития определенные области мозга, более уязвимые на раннем этапе жизни, подверглись изменению из-за утраты близких людей, и это впоследствии проявилось в тревожном расстройстве и депрессии, а серотонин помогал это исправить?
– Я подумал: «Ну, ладно: у людей, не имеющих надежной привязанности, то есть у тех, кто не имел заботливых опекунов, есть проблемы с психикой, которые лучше всего лечить серотонином, – говорит он. – Сходным образом, если другая область мозга испытывает проблемы с вниманием, таким пациентам лучше помогает дофамин».